Рубрика: Стихи из под пера

Фашистское ненастье

накрыло Ленинград.

Пожар людского счастья

увидел милый град.

 

Надолго затянулась

блокадная петля.

В тревогу окунулась

любимая земля.

 

Вползал в сознанье голод,

студилась в жилах кровь.

Крошил людей осколок,

лишая мирных снов.

 

Ломалась твердь гранита,

корежилась Нева.

Огнем и динамитом

взрыхлялись острова.

Под вражеским прицелом

великий город жил.

Возвышенные цели

в сознании выносил.

Не думая о славе,

достоинство храня,

российский дух прославил

и вышел из огня.

Мне больно видеть, как мой друг

не тот источник выбирает

И ест из потных лживых рук,

все то, что недруги швыряют.

 

Все то, что гложет наш покой,

грызет житейские основы.

Все то, что тщетно испокон

стремятся вдеть в венец терновый.

 

Сильна предвзятая молва,

коварно пущенное слово.

И вот уже крушит волна

следы достоинства былого.

 

И вот уже ликует червь,

служитель яблока раздора.

И вот уже глумится чернь

над светом общего восторга.

 

 

Судьбы моей вершитель,

мой самый верный друг.

Аккордов повелитель

покинул меня вдруг.

 

Вздыхает моя дека,

как робкая душа

Звучит у человека,

стараясь не мешать.

 

Не порванные струны

скучают по рукам.

Когда-то ночью лунной

играл он по строкам.

 

И песни вырывались

на жизненный простор.

Случалось, струны рвались

от выстрела в упор.

 

Порой они сбивались,

почувствовав обрыв,

Но снова собирались,

звучали на разрыв.

 

Я с ним в единой связке

взлетала до вершин

И не было отмазки

и поиска причин.

 

Когда борзые волки

пытались укусить,

Я их мотивом колким

старалась охладить.

 

И пела жестким ритмом

с поэтом в унисон.

Без спроса у элиты

сбирала стадион.

 

Теперь в большом расстройстве

по Вове плачу я.

Без всякого притворства

скорбит душа моя.

 

Смотрю на неба синеву

в глазах своей любимой.

И только счастье нахожу,

что верою хранимо.

 

Я так хочу, чтобы оно

не рушилось тревогой.

И потому о ней одной

склоняюсь перед богом.

 

Я без конца его прошу –

оставь в покое небо,

не дай расстаться с синевой,

с которой вышел в негу.

 

С которой заново восстал

из сумрачного ада.

О смерти мыслить перестал,

мне этого не надо.

 

Благословляю каждый день,

что с милой мне дается.

Звучит в ушах святая звень

и в сердце отдается.

Прости меня заросший палисад.

Простите заколоченные окна

За то, что вам приветы не писал

Из невского красивого далека.

 

За то, что на гранитных берегах

Не думал я про волжские просторы.

И места не нашел в своих стихах,

Надеясь, что приеду очень скоро.

 

По родине болит моя душа

И требует к околице вернуться.

А мысли возле Невского кружат.

От них мне невозможно отвернуться.

Противно видеть мир, смотрящий по-плебейски,

жующий компромат из лживого дерьма,

трактующий канон совсем не по-библейски.

В таком обличии мир не светоч, а тюрьма.

 

Бесправная тропа ведет на вымиранье.

Безмолвное добро курирует карт-бланш.

Преследует людей не божье наказанье,

а взбалмошная цель с надеждой на реванш.

 

История гласит – такая цель опасна,

но разум  все слабей в коварном море лжи.

И мысли не о том, как сделать жизнь прекрасной,

а только об одном – как лучше услужить.

На политической Голгофе

распяли правду, как Христа.

Враньем обмазанные профи

скупили теплые места.

Над сворой загнанных арбитров

глумится денежный мешок.

Носитель чести будет битым –

кричит назначенный божок.

И свора западных шакалов

вершит преступно-страшный суд.

По их бессовестным мордалам

им, к сожаленью, не дадут.

Ах ты, зимушка-зима, снежная красавица.

Ты подкидывай снежок, чтоб не разонравиться.

На пушистый снегопад Дед Мороз не хмурится.

И выходит детвора во дворы и улицы.

Засыпаются снежком горькие колдобины.

И поступки у людей  белым цветом сдобрены.

От подобной белизны чувства раскрываются.

И заветные мечты по утрам сбываются.

По белому, пушистому шагаю в сапогах.

Глотаю небо синее с прохладой на губах.

Бодрящая мелодия струится из-под ног.

Мороз, манящий инеем, еще не слишком строг.

Березки элегантные накинули фату.

Душа у них не просится к зеленому листу.

Готовятся красавицы на снежный хоровод.

Пока не вышел во поле владыка вешних вод.

А солнышко игривое глядит в мои глаза.

От яркого сверкания повадилась слеза.

Течет она во здравие морозного денька.

Течет щекой румяною, как робкая река.

С морозцем вольно дышится на русской стороне.

Пушистое нашествие вдвойне приятно мне.

И я, ступая бережно в такую благодать,

Безветренную зимушку пытаюсь прославлять.

Бессонной ночи черный пристав

меня под утро посетил.

Кричал, чтоб я родную пристань

хотя б в мечтаньях навестил.

Иначе будет брать проценты

с моих несбывшихся надежд.

Возьмет поэму за бесценность,

пока ее сценарий свеж.

Он в ритме слов ногами топал,

сурово мимикой грозил.

И без конца ушами хлопал,

тем самым мозг мне выносил.

Но тут повеяло рассветом.

Убрался пристав с темнотой.

Воспрянул я в объятьях света,

умылся светлой красотой.

Схватил перо и на бумаге

письмо на Волгу срифмовал.

Меня спасли дневные маги

и ветер, что письмо послал.